Как я встретил Чогьяла Намкая Норбу

Интервью с Мариано Хилем, 6 февраля 2015 года

Мариано Хиль родился 27 ноября 1961 года в Буэнос-Айресе, Аргентина. Он вырос в семье художников и музыкантов. В возрасте 15 лет он начал официальное музыкальное образование в Национальной музыкальной консерватории. Закончив среднюю школу, он поступил в медицинский институт, который окончил в 1986 году. Он планировал стать психоаналитиком, но, получив стипендию в музыкальном колледже Беркли, переехал в Бостон, чтобы обучаться музыке. В этот момент он начал практиковать медитацию в традиции Тхеравады, обучаясь вместе с Ларри Розенбергом и Нараян Либенсон в Кембриджском Центре медитации и других ретритных  центрах. Изучая музыку в Беркли, он работал преподавателем музыки и в качестве иллюстратора получил несколько заказов на портреты своих музыкантов. В 1993 году он встретил Чогьяла Намкая Норбу и с тех пор является его учеником. В 1995 году он сдал экзамен по Основе Санти Маха Сангхи, а в 2015 году стал инструктором СМС. Мариано продолжает писать и исполнять музыку, делает выставки своих картин и начал проводить свои первые еженедельные курсы по СМС в Кундроллинге, Нью-Йорк. Он живет в Бруклине со своим сыном Себастьяном, который играет на трубе.

withPainting-e1440614153412

Мариано со своей картиной.

«Зеркало»: Расскажите, пожалуйста, немного о том, как вы встретили Чогьяла Намкая Норбу, о своей жизни, детстве и о том, что привело вас к Учению.

Мариано Хиль: Впервые я соприкоснулся с Чогьялом Намкаем Норбу Ринпоче через его книги. Я практиковал в традиции Тхеравады в медитационном центре в Кембридже, штат Массачусетс, и посещал ретриты. Я переехал в Бостон сразу после получения медицинского образования в Буэнос-Айресе, Аргентина, выиграв стипендию на обучение музыке в музыкальном колледже Беркли в Бостоне. В моей жизни произошли большие перемены. Я планировал стать психиатром или исследователем и интересовался неврологией и психоанализом. Я изучал философию и интересовался работой ума. Когда я прибыл в Бостон, я открыл для себя буддийское учение и сразу почувствовал себя как дома: это было то, что я искал.

Я начал делать ретриты по безмолвной медитации. В какой-то момент во время этих долгих сидячих ретритов у меня случился опыт, связанный с умом, который мне больше всего запомнился. В частности, я наблюдал за своими мыслями: из чего сделаны мысли, что они собой представляют, где они, откуда они пришли. Я был практически одержим этим. Не то чтобы мои учителя просили меня об этом: это было больше мое личное увлечение. Когда я стал этим заниматься, что-то во мне полностью открылось: я начал испытывать очень сильные переживания, и моя практика стала очень стабильной.

З: Какие методы вы использовали?

МХ:  Эти наставления были, в основном, связаны с наставлениями Будды из Палийского канона: осознанное дыхание и практика внимательности. Они были очень просты и понятны, и сначала я им безоговорочно следовал. Это помогло в физическом смысле, в частности, улучшило осанку и замедлило мой мыслительный процесс, что позволило начать наблюдать свой ум. Я помню, как читал Кришнамурти и других учителей, которые говорили: «Наблюдайте свой ум». Я недоумевал: «Что это? О чем они говорят?» Затем, после выполнения этих ретритов, я заметил, что могу это делать. В какой-то момент я получил очень сильные переживания, которые затем стали надежными и стабильными, после чего я мог погружаться в шаматху гораздо глубже… Словно мой ум был в состоянии фокусироваться без отвлечений.

Так я практиковал около шести лет. Годы шли, а я все пытался понять этот опыт, связанный с движением и оставлением объекта фиксации, при помощи мыслей.

З: Вы говорили с учителями по этому поводу?

МХ:  Да. Тем не менее, мои учителя хотя и были очень полезны, не давали мне ответов о том, что происходит при наблюдении мысли, возвращая меня назад к более сознательной практике наблюдения за дыханием с применением усилия. Я чувствовал, что что-то открывалось для меня именно тем образом, который я хотел лучше понять, поэтому я начал искать книги…

Я пропускал все перерывы во время ретрита и мог сидеть часами без остановки, потому что, как только я входил в очень стабильную шаматху, я не чувствовал потребности двигаться. Это был блаженный опыт, и я очень привязался к нему, но чувствовал, что мне не хватает какого-то понимания, которое помогло бы мне двигаться дальше или же увидеть мои препятствия. Поэтому я стал читать, и, только столкнувшись с тибетским буддизмом, нашел ответы на некоторые вопросы. Сначала я был немного сдержан по отношению к тибетским учениям, потому что не понимал саму идею ритуалов и религии. Возможно, первыми книгами, которые я прочитал, были книги Трунгпы, Ламы Еше, Тартанга Тулку, в которых говорилось о наблюдении за умом. Это меня очень вдохновило. Узнав, что в Бостоне есть сакьяпинский учитель, я решил с ним встретиться. Он изучал очень академические труды по Сутре, но у меня не получилось установить с ним связь и найти то, что я искал, потому что я исходил из своего опыта практики. В одном из таких кругов я встретил Малкольма Смита. У него оказалась книга, в которой, по моим ощущениям, могла быть нужная мне информация.

З: И что это была за книга?

МХ: Сначала Малкольм был очень закрытым, и он сказал, что я еще не готов к этому и что я должен сначала изучить это и то, но я сказал: «Мне нужно посмотреть, что эта за книга». Это был «Круг дня и ночи» Чогьяла Намкая Норбу. Я нашел книгу и также узнал, что Намкай Норбу здравствует, о чем даже не подозревал, потому что он мог оказаться учителем из прошлого. Но он не только был жив: у него даже были какие-то ученики в Бостоне. Так я получил книгу и сразу стал ее читать. Это было в 1991 году.

Flute-painting1

З: В то время вы поступили в музыкальный колледж Беркли?

МХ: Да, я жил рядом с центром медитации и увлеченно посещал утренние и вечерние сессии, но я стал немного рассеянным, и мой учитель был недоволен вопросами, которые я ему задавал. Когда я начал читать «Цикл дня и ночи», я стал получать опыт, который был очень схож с тем, что случался после часов сидения в течении десяти дней безмолвного ретрита, только он был спонтанным:, он мог просто происходить, как будто кто-то схватил меня за руку. Книга содержит наставления по прямому введению и стабилизации этого состояния. Она стала «моей» на много лет. Я читал ее, наверное, раз сто. Читал ежедневно в качестве практики.

Тогда я решил узнать побольше о Дзогчене, нашел номер телефона, по которому позвонил, и Дес Барри ответил, что, да, в Бостоне есть люди, и я начал с ними практиковать. Я чувствовал, что это мой учитель и мне не нужно искать дальше. Я просто чувствовал, что это было то, что нужно, не только с точки зрения доверия к учителю, но то, что это те самые учения. Я чувствовал, что дальше некуда идти, поиск окончен, я установил контакт и можно дальше развиваться. Я выяснил, что Ринпоче приезжает в Массачусетс, и в 1992 году поехал на ретрит, проходивший в средней школе во время большой весенней метели. В присутствии учителя подтверждался пережитый мной опыт, но также было много вещей, которые были для меня неясны: например, все, что относилось к Ваджраяне. Я был очень заинтригован многими вещами, но когда я слышал, как Чогьял Намкай Норбу говорит, все становилось кристально ясным. Впервые я понял разницу между трансформацией и отречением и почему мы применяем все эти вещи в Тантре. То, что до сих пор казалось немного диковинным, стало очень конкретным и применимым.

З: До этого вы учились на врача и от всего отказались, чтобы заняться музыкой. Расскажите немного об этом.

МХ: Да, я проучился шесть лет в медицинской школе в Аргентине, откуда я родом. Но на пятом курсе я пережил большой кризис, который, как сейчас мне кажется, был тем самым перерывом, что позволил мне встретиться с учением. До этого я гораздо больше интересовался умом и очень тяготел к науке и психоанализу. Мне также нравилась музыка, искусство, философия и поэзия.

З: Можно сказать, что, поступив в медицинскую школу, вы пережили так называемую «темную ночь души»?

МХ: Да, я думаю, это было сочетание нескольких вещей. Мой лучший друг покончил жизнь самоубийством, когда мне было около  восемнадцати или девятнадцати. Мы вместе изучали науки и оба пытались выяснить тайны жизни. Мы оба были очень молоды и идеалистичны. Он был удивительным человеком, и мы с ним очень ладили. Так что, когда он покончил жизнь самоубийством, я был опустошен. Ему поставили диагноз «шизофрения», что также послужило для меня стимулом стать психиатром, чтобы понять, чем является шизофрения, и помогать людям. Тогда я также попал в очень серьезную аварию. Мы возвращались с концерта, кто-то нас подвозил, и, не знаю почему, я предчувствовал, что что-то случится. Все заснули, а затем в какой-то момент я увидел парня, идущего по направлению к машине впереди нас. Я подумал, что, черт возьми, происходит, и заметил, что наш водитель заснул и мы врезались в автомобиль перед нами. С нами ничего не случилось, но все люди оказались на мне и я не мог дышать. Я был очень напуган и запаниковал. На мне лежала куча людей, и потребовалось много времени, чтобы встать. Я не мог дышать, поэтому думал, что умираю. Наша машина перевернулась на моих глазах, и я уже попрощался с жизнью… Даже после аварии думал, что умру, и все ждал, когда звезды погаснут. Казалось, эта авария была ниспослана мне.

marianoChNN

Ринпоче и Мариано играют вместе на флейте.


Следующим предметом, который мы стали изучать в медицинской школе, была нейрохирургия. Я был уже в значительной степени ипохондриком, потому что приходилось столько изучать о болезнях и причинах смерти. Я был из тех студентов, которые желают взять на себя все болезни. Некоторые студенты были из тех, которые, надев белые халаты врача, сразу дистанцируются. Я не мог поступать так с пациентами или во время обучения. Я был немного сумасшедшим в этом смысле. К тому же, помимо медицинской литературы, я читал такие сложные вещи, как работы Витгенштейна, Лакана, Геделя… Это была такая смесь. Я не спал, переживал приступы паники и чувствовал, что могу умереть. Между тем, нужно было много учиться, чтобы сдать экзамены, и я провел много бессонных ночей. Поэтому те два месяца для меня были какими-то невыносимыми. Я ходил к психоаналитику три раза в неделю, что является нормой во время освоения этой профессии. Почувствовав себя плохо, я стал ходить четыре раза в неделю. Постепенно мне становилось лучше, но в какой-то момент терапия перестала иметь смысл. Доктор продолжал свои интерпретации, и я сказал, хорошо, вы можете интерпретировать до конца вашей жизни, но я на этом закончу. Я остался в медицинской школе, не зная, в каком направлении идти дальше. Наконец, все вроде успокоилось, и я выпустился из школы.

Через две недели после окончания медицинской школы музыкальный колледж Беркли из Бостона провел десятидневный курс в Аргентине, в завершении вручив стипендии. Я уже был музыкантом и, получив стипендию, решил сделать перерыв и поучиться семестр или что-то подобное. Я играл музыку с самого раннего возраста и, когда мне было пятнадцать, пошел в консерваторию и учился у великого мастера классической флейты Альфредо Ианелли. Тогда я начал изучать больше джаз, джемы, импровизации. Мне так хотелось учиться в музыкальной школе Беркли. Я хотел взять отпуск на год. В любом случае, прежде чем переезжать, я решил поучиться один семестр в Беркли. После семестра в Беркли я ни разу не вспомнил о медицине, так что я остался. Затем я познакомился с центром медитации и т.д., и все это привело меня к Чогьялу Намкаю Норбу.

Я также всегда рисовал и писал картины: моя семья была очень творческой. Я не чувствовал себя таким талантливым, как окружавшие меня люди, но я нашел способ визуально выражать себя, а затем в Бостоне зарабатывал этим на жизнь. Я сделал дизайн футболки для колледжа Беркли, написал много портретов музыкантов в собственном стиле. Я провел несколько выставок, и кто-то, увидев мои работы, нанял меня для журнала. Когда я переехал в Нью-Йорк, какие-то музыканты увидели мои рисунки и наняли меня для работы в мультипликационной студии.

«Тигр» Мариано Хиля.

«Тигр» Мариано Хиля.

«Лев» Мариано Хиля.

«Лев» Мариано Хиля.

З: Как же вы переехали в Нью-Йорк?

МХ: Все лучшие музыканты, которых я повстречал в Бостоне, переезжали в Нью-Йорк, и я тоже решил переехать. Еще в Буэнос-Айресе я окончил музыкальную школу и играл с группами и в клубах. Многие из джазовых музыкантов, знакомых мне по Бостону, впоследствии стали очень известными, и это было очень особенное время для джаза. Сначала я мало играл в Нью-Йорке, потому что мне нужно было зарабатывать на жизнь и работа взяла свое: я делал иллюстрации и компьютерную графику, сделал много CD-обложек. Также у меня есть несколько учеников, которым я даю частные уроки по музыке, а три года назад я начал преподавать шахматы в частных школах для детей.

З: Расскажите немного о том, как учение повлияло на вашу музыку и изобразительное искусство.

МХ: Для меня это работает в обе стороны: вероятно, музыка и искусство открыли для меня новые возможности, что привело меня к буддийскому учению и медитации, а затем, наконец, к Дзогчену и учениям Чогьяла Намкая Норбу. Начав практиковать Дзогчен, я стал понимать, что идеальный ум музыканта означает, во многом, полную интеграцию со звуком. Например, джаз может иметь репутацию интеллектуальной музыки, и можно идти интеллектуальным путем, то есть постигать его вначале интеллектуально. Хотя я не думаю, что традиционно джаз развивался таким образом. Он пришел из блюза и представлял собой сильную устную традицию, которая была утеряна и, может быть, многие люди не любят джаз, потому что он не тот, что прежде. Но когда вы исполняете музыку и так называемую импровизацию, которая также зачастую неправильно понимается… Это не значит делать все, что хочется и когда хочется. Это значит быть в присутствии, чтобы вы смогли объединиться с вашим знанием музыки, традиции, а также с музыкантами вокруг вас и откликнуться, сделав что-то органичное в этот момент. Поэтому, находясь в вашей голове, вы отрезаны от музыкантов вокруг вас и аудитории. Я много раз слышал, как музыканты, которые не являются практикующими, описывая свой опыт, говорят о состоянии отсутствия «я», или о моменте, когда они могут оставить все свои идеи, похожем на то, как будто не они играют музыку, а музыка играет ими. Словно их пальцы откликаются на нее.

Что касается изобразительного искусства, оно происходит из моей семьи. Должен сказать, что я большой самоучка. Мне всегда было очень интересно буддийское искусство, и мне нравятся изображения, которые я видел в тибетских медицинских текстах. Мне нравится, как изображаются животные. Наверно, у меня никогда не было реалистичного подхода к рисованию, и я чувствую, что всегда что-то, так или иначе, привносится в реальность. Это не что-то математически совершенное или что-то в этом роде: всегда есть какая-то призма. Так что я изобразил некоторых животных по-своему.

new-sms-teachers-2

Линн Ньюдом, Майкл Кац и Мариано Хиль на вручении дипломов инструкторам СМС, Дзамлинг Гар, Тенерифе.

З: Вы только что стали инструктором Базового уровня Санти Маха Сангхи здесь, в Дзамлинг Гаре, Тенерифе. Не хотите в заключении рассказать немного об этом опыте?

МХ: Это был большой опыт, который многому меня научил. Я сдал базовый экзамен и прошел тренинг двадцать лет назад. Я всегда держал это в памяти, но из-за разных занятий и моего отцовства всегда были какие-то трудности. Я чувствовал, что важно получить полномочия, чтобы помогать людям честно и правильно. Подготовка была по-настоящему трудной, и с тех пор прошло много времени, но я был очень вдохновлен, снова усердно занимаясь и используя свою память в таком занятии. Задача, заключавшаяся в том, чтобы дать объяснения перед Ринпоче и членами общины, стала для меня замечательным опытом.

Во время экзаменов я встретил удивительных людей, и все мы очень поддерживали друг друга, понимая, каким вызовом являются для нас этот экзамен и та ответственность, которая ложится на нас после этого обязательства. Это было действительно здорово. Теперь я возвращаюсь в Нью-Йорк и Кундроллинг. У Кундроллинга сейчас есть некоторые финансовые проблемы, но я очень верю в Общину. На моих глазах происходили большие изменения, и я чувствую, что Нью-Йоркская Община находится в прекрасном месте: есть энергия, никто не ругается, все помогают друг другу узнавать больше и выходить за пределы. Надеюсь, у нас получится организовать регулярные учебные курсы. Кажется, что Нью-Йорк является важным местом: здесь много вещей, привлекающих внимание. Поэтому я думаю, для нашего центра важно, чтобы было что предложить, и я думаю, там есть много замечательных людей. В Нью-Йорке очень много талантливых людей, в Квинсе есть тибетская община. Поэтому я надеюсь, что мы сможем объединить наши организации и сотрудничать, поддерживая жизнь нашего центра.

FOTO_Opening_Consulate

Выставка картин в консульстве Аргентины в США.