Буквы художника

Джорджио Даллорто и его каллиграфия практики Арья Тары. Фото Леси Черенковой.

Автор — Кристиан Корренти

Джорджио Даллорто — мой друг, зачастую мой проводник, так что не думаю, что это будет типичная статья-интервью о художнике Дзогчен-общины, и, надеюсь, редакция не будет на этом настаивать.

Этим утром я ходил к нему домой. Вход был залит августовским светом, который здесь, на горе Амиата, золотого цвета, такой же золотой, как спирали вокруг Песни из Тантры Танца Ваджры на величественном изображении на голубом фоне, что стоит, прислонившись к камину, напротив рабочего стола. Одна из его последних работ, которая действительно привлекает внимание и захватывает ум.

Книги, танка, картины, каллиграфия, скульптура — я даже не знаю с чего начать историю о Джорджио. Обширная, многообразная культура, варьирующаяся от истории до литературы, от искусства до нумизматики, от религии до философии, охватывающая Запад и Восток в ясном и чётком видении. Я мог бы начать с этих слов, и это был бы один из путей. Но есть и другие, более подходящие.

Многие предметы он освоил сам, но смог полностью их изучить, сделать их «своими», как свидетельствуют его библиотека и его скрупулёзный характер. Джорджио гениален, но обладает смиренным терпением. Он знает, сколько времени нужно, чтобы освоить технику, сколько нужно практиковать для достижения цели, как материальной, так и более возвышенной.

Его любопытство, увлечение литературой, любовь к культуре Гималаев и восхищение тибетским буддизмом привели к тому, что летом 1978-го, когда ему было 20 с небольшим лет, он повстречался с Чогьялом Намкаем Норбу. И это озарение, без сомнений, изменило его существование как человека и как учёного.

Его стремление учиться, любовь к обучению и философии в сочетании с любовью к искусству и его применению вскоре привели к тому, что он стал изучать тибетский язык у профессора Фабиана Сандерса, а затем — каллиграфию у художника-каллиграфа Таши Мэннокса.

Каллиграфия вскоре переросла в глубокую страсть. «У меня было много причин обучаться и практиковать. Прежде всего трудности: мне всегда нравились сложные задачи. Также это не очень востребованная область, ниша, которую занимают лишь немногие профессионалы».

25 простанств Самантабхадры (слева) и практика Арья Тары (справа). Фото Антонио Руффальди и Леси Черенковой.

Таким образом, возникли наилучшие обстоятельства: сложность, необходимость обучаться, прилагать усилия, практиковать, а также личные страсть и желание. Я размышлял, что ещё нужно для рождения художника? На этот вопрос есть много ответов, как и работ, к которым тебя влечёт и частью которых ты себя чувствуешь. Думаю, не ошибусь, если скажу, что в случае с Джорджио это «что-то» нужно искать в Учении.

Процесс написания Песни, когда применяешь свои умения, создаёшь движение на холсте или дереве, придаёшь нужный цвет, добавляешь звёзды и орнаменты к словам, символам, вдохновляясь Учением, — это не то же самое, что просто копировать и разукрашивать. Это молитва, практика и, наконец, создание произведения искусства. И, возможно, самое интересное в случае Джорджио, создание произведений искусства не было и не является для него  приоритетом, но, судя по его работам, — это безусловная цель.

Но как итальянец из Турина стал писать на тибетском и зачем?

«Я начал с того, что стал копировать тексты Мастера, которые он писал красивым почерком для нас, его учеников. Такой метод обучения, как копирование текстов практики, всегда помогал мне запоминать слова и определять графемы как символы, поэтому с самого начала мне было необходимо учиться правописанию в практических целях, и со временем этот способ трансформировался в нечто большее».

Во что-то намного большее. Я знал, что это сильная страсть Джорджио. Я знал, что он долгие годы посвящал много времени каллиграфии, и что его цели, без сомнения, стали высоки или дотошны и требовательны, как и он сам. Некоторые из своих каллиграфий он никогда бы не показал Ринпоче, как и случалось не раз. Но я даже не мог предположить, что каллиграфия занимает столько места в жизни Джорджио.

Мир, созданный из цветов, символов, материалов, слов, практики. Что-то, что, возможно, случайно возникает как вызов, но растет и развивается из Учения, затем становится произведением искусства, смешивается с Западом под влиянием работ Кандинского, страсти к древним западным миниатюрам и иконографии. Возможно, эта встреча запада с искусством тибетской каллиграфии, при которой восточная традиция сохраняется в своем первозданном виде, может помочь западной публике обрести понимание и стать вещественной опорой для практики. Помочь даже тем, кто ничего об этом не знает. На самом деле есть бесчисленное количество уровней прочтения работ Джорджио. Столько же, сколько восхищенных взглядов они собирают.

Ни философия, ни даже искусство не являются моей стезей. И уж точно я бы не смог говорить об Учении. Но любой, кто встречал Мастера, знает, сколько замечательных семян он посеял в каждом из нас. Мне бы хотелось думать, что многие из этих семян дают сильные и успешные всходы. Тем, кто следит за работами Джорджио хронологически, хорошо видно, что после ухода Ринпоче их количество умножилось, они стали драгоценными, я бы сказал, словно подношения, словно цветущее дерево. Последние месяцы карантина предоставили нам время, к которому мы не привыкли, время, за которое Джорджио смог умножить обилие своих вдохновенных художественных работ.

После того, как он показал мне внушительного размера работы (сделанные в основном из дерева), которые заняли бóльшую часть довольно маленькой, уютной комнатки, где мы долго говорили, Джорджио вышел за чем-то в другую комнату. Я чувствовал удовлетворение и был слегка потрясён. Я хотел поговорить о многом, и на самом деле мне было трудно синтезировать и передать свои эмоции, потому что говорить об искусстве невозможно. Искусством нужно наслаждаться непосредственно. Поэтому я советую отправиться во дворец Альдобрандески в Арчидоссо и по этой же причине я хотел бы, чтобы Джорджио создал интернет-страницу, выставив там, по крайней мере виртуально, свои работы. Итак, пока я был занят мыслями, он вернулся, держа в обнимку жёлтые и оранжевые папки, очевидно, тяжёлые.

Песня Ваджры (слева) и 21 восхваление Тары (справа). Фото Антони Руффальди.

Джорджио решительный, внимательный, целеустремленный. Серьёзный человек. И это видно по нему. И пока я думал, сколько занимает написать картину 50 на 70 см, передо мной промаршировали пять или шесть листов такого же размера, и это были только первыe работы. Красивая толстая бумага, сделанная вручную — или гладкая натурального цвета, или белая, — на которой он от руки пишет цвета и придаёт вещественный объём песням, мантрам, звёздам и декоративным элементам.

Я бы хотел упомянуть более интимные работы поменьше. Возможно, потому, что я вижу их как что-то, чем можно любоваться дома. Возможно, потому, что я происхожу из простой культуры, в которой уединённая преданность, холст, на который смотришь, танка или молитва, которую читаешь, создают ощущение комфорта и безопасности.

В особенности, я думаю об одной деревянной табличке, извлечённой из гомпы Меригара после её восстановления. Кусочек дерева, вдыхавший запах благовоний и молитв Ринпоче и наших собственных. Три вертикальные строчки букв учен, сложенные в слова Песни Ваджры. Буквы выполнены рельефным золотом с помощью острия ручки на ультрамариновом голубом, покрывающим текстуру дерева. На каждой каллиграфии есть маленькие абстракции Учения, я бы сказал, обобщения. На самом деле Джорджио редко оставляет пустые пространства, как традиционно делали каллиграфы и как любят делать те, у кого есть что сказать и кто знает как. Так, на этой маленькой табличке (76х14х4) мы видим символ А внутри тигле, выполненном в цветах пяти элементов, три слога ОМ А ХУМ, символизирующих три просветлённых состояния Будды (тело, речь и ум), а также шесть слогов шести самоосвобождённых пространств и посвящения Мастеру Чогьялу Намкаю Норбу.

«Наверное, я подходил к каллиграфии, как ленивый ученик, и со временем она стала драгоценным инструментом для изучения и углубления практики. В конечном счёте, это стало запоздавшей, но глубокой данью уважения великому каллиграфу и Мастеру, который был «царём небесной драгоценности Дхармы».

Джорджио заканчивает наш разговор, пока я, как и вы, всё ещё полон вопросов и любопытства. Помимо того, что они радуют глаз и услаждают ум, эти работы наделены чем-то более важным: правильной гармонией, присущей практике.

Я завершаю цитатой Кандинского, взятой из книги «О духовном искусстве».

«Этот потенциал абсолютной глубины можно найти в голубом…, если мы позволим голубому (в любой желаемой геометрической форме) работать над умом. Склонность голубого углублять так сильна, что внутреннее проявление сильнее его тени и гуще. Чем глубже голубой, тем больше он манит человека к вечному, пробуждая желание чистоты и сверх-чувственного. Это цвет рая, как мы его представляем, когда слышим слово Рай».

Эта цитата описывает лучше любых слов то, что я чувствовал, когда любовался холстом с шестью тигле, содержащими Песню Ваджры и 25 пространств. Песня, но в то же время картина, проиллюстрированная по большей части той маленькой звёздочкой в нижнем левом углу, из которой исходят мощные разноцветные лучи радуги.

Уже поздно, почти время обеда, и Джорджио случайно открывает папку с картинами, над которыми он работает, но, к сожалению, чтобы увидеть их, нам нужно подождать.

Перевод с итальянского на английский — Лиз Грэнжер. Перевод на русский — Екатерина Толл. Редакция — Анастасия Ерёменко.

Цитата Кандинского взята из интернет-архива первого полного английского перевода книги из библиотеки Музея Гуггенхайма, финансируемого Соломоном Р.