Тибет Чогьяла Намкая Норбу, часть 2

Раймондо Бултрини, основываясь на записях в своём дневнике, продолжает свой рассказ о путешествии Чогьяла Намкая Норбу по Китаю и Тибету в первые месяцы 1988 года.

Выражаю почтение мастерам прошлого,
Моему отцу и наставнику,
Сёстрам и братьям по ваджре.

Раймондо в 1988 году перед домом Чангчуба Дордже в Камдогаре, где в то время тело учителя всё ещё хранилось в соли.

Как единственный западный свидетель всех восьми месяцев путешествия Чогьяла Намкая Норбу по Китаю и Тибету в 1988 году я всегда чувствовал, что обязан рассказать, по крайней мере, те отрывки из того уникального и неповторимого опыта, которые считаю наиболее значимыми. Это мой долг перед всеми учениками Ринпоче, а не только перед самыми молодыми из них, которые мало знают об этом важном периоде из жизни Мастера. Я мог бы написать длинную статью о каждом отдельном дне, поэтому простите меня, что накопившиеся личные причины помешали мне полностью посвятить себя более подробному изложению. Но здесь я бы хотел максимально кратко пересказать смысл этого путешествия, которое было подробно подготовлено месяцами ранее.

Ринпоче только что завершил тур лекций и ретритов в различных частях восточного полушария и нарушил ритм, навязанный постоянными просьбами практиков со всего мира передавать учение дзогчен, чтобы провести этот период в поездках между Китаем и Тибетом. В Китае, где у Общины ещё не было ганчи, его книги о боне и древнем Тибете уже стали ориентирами в тибетской историографии. За те месяцы, что мне посчастливилось провести в тесном контакте с Мастером, я мог наблюдать, как он умел переходить из измерения западной культуры Италии тех лет, населённой в равной степени консервативными католиками и коммунистами, в мир традиций, которым следуют все практики буддизма ваджраяны и который в значительной степени рассматривал Ринпоче скорее как источник благословения, нежели мудрости. Ринпоче несколько раз обратит вспять эту точку зрения во время разговоров с кочевниками, пастухами и крестьянами, а также с квалифицированными специалистами и политиками о методах самоосвобождения, которые через гуру-йогу объединения со своими учителями делают практика неотделимым от источника величайшего возможного благословения — состояния созерцания.

В любом случае Ринпоче понимал, что не мог разочаровать тех, кто подходил к нему со склонённой головой, подставляя её под руки гуру, который считался посредником самого божества. «Здесь всё по-другому. Что я могу поделать, если люди следуют формальностям? По крайней мере, я могу прочесть для них мантру», — сказал он однажды, улыбаясь, когда я спросил его, почему он никогда не поступал так на Западе. Он только что закончил прикасаться к сотням голов, произнеся столько же мантр, и пожертвовал бесчисленные предметы защиты тем, кто их просил, прочтя над ними священные слоги. Мастер заметил моё любопытное внимание и мог читать мои мысли, как открытую книгу. Затем он рассказал о том, как много лет назад, когда он был в Турине, во время ретрита он встретил выходца с Запада, который хотел во всём походить на тибетца. «Я только что закончил говорить о гуру-йоге, — сказал он, — и мы произнесли А, прежде чем посвятить заслуги. В конце ко мне подошёл мужчина и почтительно спросил, может ли он получить благословение. Я сказал ему, что он уже получил его вместе с практикой объединения, но он настаивал, и тогда я спросил, какое именно благословение он хочет. «Я не знаю, сделайте что-нибудь, прикоснитесь ко мне»… Мы долго смеялись, и эта сцена часто приходит мне на ум, когда я думаю о древней глубине отношений мастера и ученика, выходящих далеко за рамки физического и мистического контакта.

Бóльшую часть времени Ринпоче носил одну и ту же красную ветровку и надевал элегантную религиозную одежду только тогда, когда его просили провести церемонии и ритуальные посвящения. Есть также фотография, где он одет в красивое тяжёлое бархатное платье, искусно расшитое тибетскими мотивами, которое спускается к его ногам. Ринпоче сказал, что это была мантия некоторых аристократических предков, которые служили советниками царя.

Ринпоче даёт посвящение в Галентенге.

Лично я никогда не видел, чтобы Мастер носил религиозные одежды на Западе, и я не думаю, что он когда-либо это делал, но в те месяцы — в дополнение к фотографии, где он облачён в красно-фиолетовую чубу, — я сфотографировал его в ритуальной одежде по крайней мере в двух особых случаях. В первый раз он давал посвящение более чем тысяче кочевников из окрестностей монастыря Галентенг, одевшись в красный вышитый плащ с золотыми узорами и жёлтую рубашку, принадлежавшую его дяде Кьенце Ванчугу. Мы находились под огромным белым навесом, который был открыт по бокам и использовался в качестве гомпы. На лужайке собрались сотни мужчин, женщин с бирюзой в волосах и детей. Помимо этого, там толпились лошади, всадники и монахи, отвечавшие за благовоние санг, чей пахнущий кипарисом дым окутывал всё вокруг.

Монахи совершают ритуал подношения санга в Галентенге.

Вторым случаем был ритуал освящения ступ в деревне его учителя Чангчуба Дордже, во время которого он одел красный плащ с синими полосами, на которых были напечатаны имена мудрецов линии передачи. Во всех этих случаях церемония внешне сильно отличалась от тех, на которых я присутствовал в Меригаре и западных гарах. Трудно описать всю силу эмоций, которые тогда проявлялись даже, казалось, у Мастера благодаря волшебству тех моментов: внимательные взгляды на лицах людей с этническими, неизменными с незапамятных времён чертами, звучание длинных горнов, тёмный грохот больших барабанов, приятно пахнущее облако дыма, который используется для очищения даже среди американских индейцев. Как сказал мне Ринпоче, который был свидетелем ритуалов навахо, похожих на тибетское подношение санга: «Многие из них принимали меня за своего и спрашивали, из какого я племени».

Его экспедиция, которую он начал в Китае как учёный академик, по прибытии в восточное и западное нагорье попеременно происходила на трёх уровнях: уже упомянутом уровне объекта почитания, уровне йогина-паломника в местах, связанных с его наставниками и мастерами (включая священную гору Кайлаш, которую он посетил в компании семидесяти таких учеников, как я, приехавших со всего мира) и, наконец, на более политическом уровне, когда он вёл переговоры о деликатных отношениях с китайскими властями. Именно в первой и второй частях поездки, кратко описанной в небольшой книге итальянского издательства Шанг-Шунг, которая была опубликована вскоре после нашего возвращения в Италию, зародилось ядро проектов ASIA и было доверено Андреа Дель Анджело, который позже вернулся с Мастером и Джованни Бони в те же места, чтобы начать там работу.

Чогьял Намкай Норбу и Гангкар Чокьи Сенге, 1953 год.

В своем подходе к чиновникам, которые будут поддерживать будущие проекты, Ринпоче использовал причины, которые были уже посеяны им в юности. И в самом деле, учёные и профессора из ведущих тибетологических университетов, которые были его учениками или знали его в 1950-х годах как представителя тибетских монастырей, познакомили его с местными губернаторами и тибетскими и китайскими партийными лидерами. В 1953 году коммунистическая молодежь Китая пригласила его посетить Чэнду, который станет одной из наших остановок, и Чунцин. Затем его попросили преподавать тибетский язык в Меньяге, и в течение трёх лет, до 1957 года, он работал преподавателем в Юго-Западном университете малых народностей в Чэнду, где, в свою очередь, изучал классический китайский и монгольский языки. Именно в этот период Ринпоче встретил Гангкара Ринпоче, фигуру, сыгравшую очень важную роль в его становлении как человека и интеллектуала. Проходя мимо его монастыря, мы вместе с Ринпоче, отдав дань этой важности, закупили изготовленные поблизости одеяла, чтобы поднести их йогинам, которые продолжают его родословную.

Эта встреча, которая стала поворотным моментом в жизни Чогьяла Намкая Норбу, состоялась в 1955 году, когда Ринпоче было 17 лет и он жил в Чэнду. Позже сон привёл его к своему учителю Ригдзину Чангчубу Дордже в Камдогар (он же Ньяглагар) за пределы центрального Тибета, куда мы отправимся в начале лета.

Китайские перспективы

Один из постоянных учеников Ринпоче, посещавший его уроки в Чэнду и других центрах провинции и ставший важным чиновником Тибетского автономного района в Пекине, позаботился о том, чтобы нам выдали все разрешения и визы, в том числе и мне, помощнику Ринпоче. Мы встретимся со многими бывшими выпускниками в Чэнду и Кандине, важном городе с тибетским большинством и известным технологически развитым университетским центром. Приём в самом технологически продвинутом университете Сычуани был таким, что нашей группе пришлось пройти между двух рядов студентов с традиционными белыми катагами и пионеров в красных галстуках, а также учителей и местных жителей, размахивавших буддийскими флагами (традиционный снежный лев запрещен) и красными китайскими флагами.

Политические лидеры и чиновники в соответствии с новым, более открытым и терпимым подходом коммунистической партии больше не рассматривали идею сохранения — как предлагал Ринпоче — древней культуры тибетцев как опасность. Даже тулку, так называемые «живые будды» по китайскому определению, были в каком-то смысле «реабилитированы» после бесчинств армии и преследований Культурной революции (в 90-е годы закон поручал их отбор партии, которая претендовала на определение основных реинкарнаций, таких как Далай-лама и Панчен-лама).

Ринпоче часто говорил об этом древнем институте, основанном кагьюпинским мастером в XIII веке (который был, по его словам, «скопирован всеми другими школами»). Он был довольно критичен по отношению к этому институту за чрезмерно искаженное использование титула и чрезмерную материальную мощь учреждений, которые рассчитывали на славу тулку. Он предвосхитил то, что много лет спустя скажет сам Далай-лама: «По мере того, как эпоха вырождения набирает обороты, и по мере того, как признаётся всё больше и больше реинкарнаций высших лам — некоторые из них по политическим причинам, — большое количество число людей были признаны неподобающими и сомнительными способами, в результате чего был нанесён огромный вред Дхарме». Доказательством, пишет он, является то, что Китай создал специальную политическую комиссию по делам религий, наделённую полномочиями «удостоверять живых будд», как партия называет предполагаемые «реинкарнации». В 2017 году в «Нью-Йорк таймс» Его Святейшество использовал ещё более чёткие и недвусмысленные слова, говоря о том, как помешать китайцам использовать любую возможную уловку, чтобы его подменить: «Все религиозные институты, включая Далай-ламу, развивались в феодальных условиях, — сказал он, — были коррумпированы иерархическими системами и стали проводить различие между мужчинами и женщинами. Они (даже) достигли культурных компромиссов с законами, подобно законам шариата и кастовой системе». «Поэтому (на мне) институт Далай-ламы, с гордостью, добровольно, прекратил своё существование».

Ринпоче неоднократно объяснял мне и другим попутчикам, что слава и престиж титула среди тибетского населения не всегда соответствуют качествам лам и настоятелей в помпезных одеждах, обладающих титулами владельцев лабранга — монастырского поместья, чьи управляющие, или гекё, часто воевали с другими за влияние на деревни и источник более широкого дохода. Его дяде Кьенце и его предшественнику самим пришлось пережить кампании по дискредитации со стороны великих монастырей и собственных гекё за их противодействие круговороту дхарма-бизнеса и за то, что они долгое время практиковали в отшельничестве.

Ринпоче вернулся в свою страну 34 года назад с намерением (которое было осуществлено) заложить в том году основы деятельности ASIA, но он понял, что существуют условия для рождения китайской Дзогчен-общины, которая сегодня является неотъемлемой частью международной. На разных уровнях государственного управления от Пекина до Чэнду, от Чамдо до Дерге многие хотели поддержать его идеи об интеграции двух, казалось бы, столь разных миров, как Тибет и Китай. Ринпоче дал всем понять, что два соседа, хотя и разделённые политикой, уже давно поддерживают интенсивные культурные и религиозные связи, с тех пор как буддизм распространился из Индии в Китай через первых паломников. Он напомнил, что многие императоры обращались в ваджраяну и — как это делали могущественные монгольские ханы — получали многочисленные духовные учения от разных Далай-лам.

С момента своего прибытия в Пекин Мастер сказал, что намерен открывать школы и создавать коммунальные службы, особенно для кочевников, а также проводить семинары для монахов, придерживающихся традиционно забытых традиций. Он знал, что это будет нелегко, но тот исторический период был, пожалуй, единственным открытым окном в великой китайской стене идеологии. В действительности, после Тяньаньмэня Китай снова закрылся и радикально изменил картину и образ жизни значительной части населения. Именно благодаря ASIA Ринпоче смог завершить свои проекты, избежав участи других независимых международных некоммерческих организаций, вынужденных покинуть страну. Он сделал это, совершенно не отказываясь от первоначальной идеи поддержки сообществ, которые являются «побочными» жертвами прогресса, радикально менявшего не только окружающую среду на крыше мира, но и древние и эффективные системы жизнеобеспечения племён, особенно кочевников.

Во время путешествия Ринпоче часто говорил о важности этих странствующих пастухов в тибетской культуре (он написал книгу, которую полностью посвятил им) и об их отношениях с изначальной природой. Мы встретим сотни кочевников в тканевых палатках, используемых во время коротких поездок, или сделанных из шерсти яка для зимнего проживания. Мастер часами развлекал их, рассказывая истории об экзотическом Западе, очаровывая взрослых и детей у огня печей, и слушал их истории, прося их объяснить, что стало с их жизнью после прихода китайцев. Он знал, что эксперименты с кочевыми кооперативами потерпели неудачу, но все боялись какой-нибудь другой инициативы, которая бы ограничила свободу, которой всегда пользовались семьи в выборе пастбищ для животных. (Сегодня, к сожалению, кочевники в основном живут в поселениях китайского типа и вынуждены вести более оседлый и контролируемый образ жизни).

Природа Тибета

В моей памяти запечатлелись два случая, когда Ринпоче объяснял отношения между тибетскими мистиками и природой в те годы, когда экологические проблемы ещё не были повесткой дня. Однажды утром, когда мы прогуливались по лесу в восточном Тибете, гораздо более зелёному, чем какой-нибудь лес на Западе, он сказал, что каждое дерево было для него объектом созерцания. В своих записях я увидел, что тогда меня осенило: я представил себе мир, где каждый жил в симбиозе со своим собственным деревом, как это могло произойти в одном из многих измерений, о которых рассказывал Мастер. Я также подумал о том факте, что именно под баньяновым деревом Будда достиг просветления и под теми же ветвями вышел из чрева своей матери.

В середине мая на высокогорных лугах, которые были заполнены жёлтыми и красными цветами, под голубым небом, которого я никогда не видел раньше, всё ещё не растаял снег. Мы остановились за несколько километров до монастыря дяди Ринпоче, настоятеля Кьенце Ванчуга, вышли из машины, пошли пешком по грунтовой просёлочной дороге и вскоре увидели удивительное озеро, окружённое елями и можжевельником. Ринпоче пристально вглядывался в цвета и волшебный вид этого участка воды, который казался прозрачной бирюзой, обрамлённой снегом и яркой зеленью деревьев. Он сказал, что приехал сюда со своим дядей-настоятелем, когда ему было 11 лет, и был так очарован, что захотел построить здесь монастырь. «С тех пор, — сказал он мне, — каждый раз, когда мой ум беспокоят внешние элементы и, казалось бы, неразрешимые проблемы, я всегда возвращаюсь сюда, к этому озеру».

Он объяснил, что, когда он был маленьким, у него было совсем другое представление о приоритетах, поскольку его обучали, чтобы он смог стать учителем и потенциальным главой какого-нибудь монастыря. Но важность религиозных институтов стала относительно второстепенной для Ринпоче, когда в Камдогаре он встретил своего учителя дзогчена Чангчуба Дордже, о котором я, надеюсь, смогу рассказать в другой части этой истории.

В то утро на берегу озера своего детства Мастер объяснил свою идею о том, как использовать это очаровательное место. «Если возможно, я хотел бы построить здесь место для практики, которым также смогли бы пользоваться наши люди из международной общины», — сказал он. Я не знаю, была ли эта идея воплощена в жизнь позже, но боюсь, что политическое ужесточение и политизация религиозных авторитетов, возможно, затруднили эту часть программы Ринпоче.

Чтобы дать вам представление о том, какие изменения происходили во время прибытия Мастера, он прибыл в Пекин из Гонконга в то время, когда до возвращения острова Китаю оставалось ещё 9 лет. По его словам, это событие могло изменить и властные структуры в Пекине. В СССР шла перестройка с первыми либеральными реформами, а Дэн Сяопин в Пекине открыл Китай миру, приняв даже первых посланников «вражеского» Далай-ламы в Лхасе. Через год после путешествия Учителя случились протесты на площади Тяньаньмэнь, которые были, по сути, попыткой ослабить власть правящего класса, говорящего на северном мандаринском языке. Из мира традиционно более открытых южных бизнесменов и политиков появился влиятельный сторонник бунтующих студентов, сам генеральный секретарь партии Чжао Чзыян, который позже был отправлен в отставку.

Было легко понять, как, применяя основные принципы дзогчена, Мастер действовал в соответствии с обстоятельствами, которые требовали уважения не только к законам, но и к обычаям стран, с которыми мы знакомились. Внешне ему было легко, даже если на эмоциональном уровне его сопровождало чувство огромной печали, поскольку ему пришлось получать разрешение от иностранцев, чтобы снова увидеть свой Тибет. Со временем Мастер освободил в своей природе препятствия глубоких и болезненных страстей, даже чувство вины, которое, как он мне сказал, он испытывал из-за того, что подвергал опасности свою семью, будучи «живым буддой» и, следовательно, врагом народа.

Здесь я хотел бы предвосхитить ещё один важный аспект — безусловно, у меня такой был — того путешествия в 1988 году. Когда мы поднимались по плато за Яанем в Тибете, Ринпоче спросил меня, что я думаю о Его Святейшестве. Я понял, что у меня нет точного ответа, поскольку я мало что знал о методах школы гелуг. Я ответил, что знаю его больше как политического, нежели религиозного лидера. Затем Мастер рассказал мне историю, которая станет для меня навязчивой идеей в последующие годы, даже если в тот момент я не осознавал её важности для будущего тибетской культуры и её самого известного представителя, нынешнего, четырнадцатого обладателя титула «океан мудрости». Он объяснил, что несектарное движение римэ, к которому Ринпоче себя относил, до 1970-х годов имело сильную сдержанность в отношении формы культа «охранителя», или защитника, с которым ассоциировался тибетский лидер. Фактически, культ призывал «принять прибежище» в существе, считавшемся защитником чистой доктрины гелуг от любого другого типа «загрязнения». Когда «жёлтые шапки» были у власти, «именно они чеканили монеты», как объяснил мне однажды Ринпоче перед большим монастырем в Дерге, «и не собирались передавать власть своего духовенства другим школам».

Только позже я узнал, что во время своего «посвящения» в противоречивый «дух» Далай-лама был окружён наставниками и советниками, которые практиковали поклонение гьялпо по имени Шугден, хотя официальным покровителем всех Далай-лам была Палден Лхамо. Следовательно, «Ни один религиозный человек из трёх других школ, — сказал мне Мастер, — или другие практики дзогчена, такие как я, никогда бы не приняли посвящения от Далай-ламы». Причиной была именно эта связь между ним и «вредоносным духом», как определит это сам Далай-лама много лет спустя. «Но теперь, — добавил Мастер, — всё разрешилось. Его Святейшество понял сеющий раскол дух этой практики и призвал всех тибетцев прекратить её. Теперь я готов получить от него посвящение» (которое пройдёт в Граце, Австрия, годы спустя — прим. ред.).

Причина этого старого конфликта стала для меня более ясной, когда при поддержке Учителя и самого тибетского лидера в изгнании я работал над книгой о том, какое влияние до сих пор оказывает это дело на исторические события. В ламах культа Китай найдёт верных союзников для своей стратегии замены Далай-ламы «тулку», воспитанным его внутренними врагами и партийными советниками, после его смерти. Они также продолжали финансировать шумную международную кампанию против Далай-ламы со стороны про-шугденовской «коалиции», обвинявшей его в «религиозных преследованиях» и совершавшей публичные действия, которые имели широкий международный резонанс, но мало практического эффекта.

Но теперь я хотел бы вернуться к этапам путешествия с того момента, как мы покинули столицу Китая Пекин, где Мастер жил в доме Донателлы Росси в жилом комплексе для иностранцев, а я — в арендованных комнатах для студентов Университета «Бэйда», откуда вскоре после этого произойдёт первая вспышка беспорядков в Тяньаньмэне, которые положат конец более либеральной эре Дэна.

Вечером 2 мая мы приземлились в Чэнду, столице провинции Сычуань, по сей день являющейся туристическими воротами в Тибет, где нас приветствовала небольшая толпа родственников и тибетцев, которым сообщили о прибытии Ринпоче. Среди них была сестра Мастера Сонам Палмо, которая была немного старше и необычайно похожа на него. У неё были длинные косы, украшенные бирюзой и цветными лентами, как у американских индейцев. Она приехала из Лхасы со своей приёмной дочерью Пунцок, ныне врачом, известным многим людям в Общине, и была одета в коричневую шерстяную шапку, пышную чубу, не по жаре тёплую для китайской равнины, из рукавов которой выглядывала пара перчаток с открытыми пальцами, которые медленно и непрерывно вращали малу. Ринпоче и его красочная процессия, которая не преминула произвести впечатление на группу японских туристов, также заинтриговали молодого китайца на стойке регистрации отеля Миньшань, который привык к присутствию всех тибетских этнических групп в городе.

Часть процессии переместилась — шутя по поводу всё ещё непривычных для Тибета лифтов — в комнату, предоставленную Мастеру и его помощнику Институтом малых народностей. Ректор отправил машину в аэропорт и приехал, чтобы лично убедиться, что мудрецу с Запада комфортно. Он также хотел, чтобы мы сразу же попробовали очень острые блюда сычуаньской кухни, хотя был уже поздний вечер. За ужином Ринпоче вспомнил, как в 1950-х годах ездил по этой провинции, когда Культурная революция ещё не разбушевалась и Мастер согласился посетить различные китайские города в качестве представителя коммунистической молодежи Тибета. Вспоминая о тех годах, он объяснил ректору Института, что для него всегда было важно знать, как формируется общество в стране, чтобы знать, как лучше всего вести себя при любых обстоятельствах и проявляя уважение. «Когда я приехал в Италию в 1960-х годах, — сказал он ему, — изучив основы языка, я посещал собрания Коммунистической партии и католических приходов, чтобы понять, как думают люди».

На следующее утро, после внезапного непрошеного будильника в новостях национального радио в 6 часов, Ринпоче объяснил мне, что очень немногие из китайских собеседников, с которыми мы встречались, знали, как различать священнослужителей и учителей без «церкви», к которым относятся практики дзогчена. Я спросил его, с каким бы настроением он отправился в путешествие по такой стране, как его, где, несмотря на недавнее открытие границ, политика партии, казалось, играла всё более важную роль по сравнению с религией во всех аспектах жизни общества. Он ответил, что при любых обстоятельствах всегда лучше задумываться о причинах, которые разделяют общество, и никогда полностью не принимать какую-то одну сторону, потому что так вы можете потерять возможность действовать на благо обеих. Он объяснил, что получил это учение, которое было скорее практическим, чем духовным, не от одного из своих учителей Дхармы или своих дядьёв-практиков, а от брата своего отца, который был видным политиком и заместителем главы провинции. «Этот дядя, — сказал Ринпоче, — объяснил мне, что авторитет и сила пришли к нему благодаря его способности подвергать критике систему, но всегда знать, как находить возможности решать спорные ситуации. Когда мне было 15 или 16 лет, он сказал мне: «Сейчас ты молод, но когда вырастешь, никогда не занимай полностью ту или иную сторону».

Джамьянг Чокьи Вангчуг. Фото любезно предоставлено учителем Би Сонгом.

Мастер отправился в свой Тибет, наполненный воспоминаниями о драматической судьбе друзей его юности, учителей, близких, отца и брата, погибших в китайских трудовых лагерях, и таинственной смерти его дяди Кьенце Вангчука, настоятеля монастыря и духовного лидера деревни Галентенг, где мы проведём много недель. Кьенце должны были линчевать и публично расстрелять вместе с тремя другими мастерами, которые были его друзьями и великими практиками, в столице Дерге за то, что они были «ложными живыми буддами, врагами народа», чтобы тем самым продемонстрировать их человеческую уязвимость. Но за три дня до казни настоятель был найден бездыханным в медитативной позе красными охранниками тюрьмы, в которой все они были заперты. Мало того, другие два ламы умерли в разных камерах в одно и то же время.

В той же тюрьме старшая сестра Ринпоче Джамьянг Чодрон, ученица всех троих — Кьенце, Шечена Рабджама и Другпы Кучена — выполняла принудительные работы. Она была единственной, кто мог встретиться с ними в заточении, и именно она принесла остальным единственное послание от Кьенце — фразу о Великом Символе, о которой они, возможно, договорились в ожидании того, что с ними произойдёт. Это было такое же унизительное обращение, которому подвергались другие мастера: избиения, жестокие судебные разбирательства; доходило даже до того, что фанатики ездили на людях верхом, держа поводья на шее, и казнили без суда и следствия. Есть много подробностей жестокостей, совершенных так называемыми бурцонпа (активистами), как мы увидим снова, и Мастер описывает их в биографии «Светоч, озаряющий ограниченные умы», переведенной Энрико Дель Анджело, которую я рекомендую почитать всем, кто хочет узнать больше на эту тему.

Сотни мастеров и учеников были жестоко замучены перед толпами, возбуждёнными кровью и насилием, как «контрреволюционеры». «Очевидное проявление гьялпо, — сказал мне Мастер, – которое питается человеческим гневом и провокациями по отношению к порядку изначальной природы». Мир только позже узнал об атмосфере ужаса, которая царила в каждой семье, когда дети делили противоположные взгляды на независимость от Китая и верность религии своих предков.

Сам Ринпоче, живший в индийском Сиккиме с 1956 года без каких-либо связей с оккупированным Тибетом, сказал мне, что до 1979 года он вообще ничего не мог узнать о судьбе своих родственников. Но в начале 1970-х годов «известие о смерти Кьенце Вангчука, — объяснил он, — дошло до меня совершенно неожиданным образом. Учитель, возглавляющий школу сакья, написал мне, что у него было видение, что мой дядя перевоплотился в моём сыне Еше, и так я узнал, что он умер». Во время своего пребывания в Галентенге он расскажет другие подробности, в том числе о неестественной смерти двух обвинителей его дяди перед «народным судом». Но здесь я снова рекомендую вам почитать «Светоч», а позже расскажу интересный личный анекдот, касающийся двух других фигур, бывших «революционных» палачей, которые всё ещё живы.

Продолжение — в следующем выпуске «Зеркала».